- А мне перед отъездом жена изменила. - Как? - Вам что, показать? --- Между нами было метров десять, но внизу, под нами, было метров тридцать, или, может и больше. Ну, знаете, эти старые дореволюционные этажи в Санкт-Петербурге, а если у вас шестой этаж старой постройки, а этажи там по 4-5 метров, то вот и получаются эти тридцать метров между вами, и никак не меньше. То есть вы очень далеки, хотя и кажется, что вы очень близки. Она вдруг стала так загорать неделями на бледном питерском солнышке в центре Петербурга, а я-то работал в редакции, работал криминальным хроникером, а не дурака валял. Иногда ко мне приходили, например, менты, и когда я им указывал на неё в окне, они грубо шутили и подробно описывали, как ее следует привлечь за всякое разное. Это все случилось двадцать лет назад. Она была прекрасна, но далека. А я был безобразен, тощ, как Кощей и очень-очень-очень туп. Все происходило в редакции популярной тогда в Петербурге газеты "Час пик". Это, между прочим, была самая популярная газета в России в то время, тираж у нас был 300 тысяч или даже больше. А я был самым популярным журналистом того времени. Ведь я написал "Песню о буревестнике" и она тогда удивила несколько тысяч горожан, многие их которых потом еще год присылали нам в редакцию смешные письма с жалкими подражаниями. Бориса Ельцина тогда все ненавидели искренне. Но ведь его поддерживал Госдеп США, шансов победить это зло не было вообще. И тогда я, ровно перед теми самыми выборами, написал текст на первую полосу. Просто песню. Я был тогда очень чуткий, и просто вдруг услышал, что на самом деле хочется услышать всем нормальным людям на одной шестой части суши. Вот она, та самая песня. Ее, кстати, потом отовсюду удалили, вычистили - надо будет в свое время попросить музей Ельцина сохранить этот документ эпохи. Итак, вот он, тот самый документ: ПЕСНЯ О БУРЕВЕСТНИКЕ Над страной печально реет буревестник перестройки. Гадкий призрак коммунизма закидал его камнями. И попал неоднократно. Буревестник не сдается, только чаще выпивает. А тем временем гагары голосуют не по делу. Им, гагарам, недоступно понимание момента. И пока они потеют, клювом щелкая изрядно, мафиозные структуры обнаглели совершенно. Обнаглели, озверели и реформам угрожают. А реформы их боятся, робко пря- чутся реформы, только их повсюду видно, потому что нет утесов. Нет утесов совершенно, потому что их продали. Экспортеры без лицензий растащили все утесы и продали за валюту буржуинам ненасытным. Только холмики остались, но на них сидят пингвины. Ни за что их не прогонишь - они глупые и злые. Каждый пингвин что-то хочет, но чего - сказать не может. И поэтому трясется, огор- ченье выдавая. Им, конечно, помогает океан российской прессы. Каждый ор- ган этой прессы постоянно что-то тычет и, бывает, совершенно затыкает конкурента. "Мы им здорово воткнули" - говорят они пингвинам и тогда пингвины плачут, потому что очень больно. Над страной все гуще тучи социальных катаклизмов, потому что жрать охота, а без денег ведь не кормят, даже если очень просишь. А субъекты федераций, наглотавшись всякой дряни, из- нывают от изжоги, откровенно помирая. Только гордый буревест- ник, марсианину подобный, не меняя батареек, все летает и ле- тает, словно выпил скипидара. "Пусть сильнее грянет буря",- говорят ему фашисты, акти- висты и троцкисты, нализавшись кока-колы. Ну а он себе летает, часто крыльями вращая, и наверно, перегрелся, рядом с солнцем оказавшись. И никто не пожалеет, потому что злые люди. Только мы и пожалеем, так и скажем - жалко птичку. Е.З. Когда в СПб вышла эта наша газета с этим текстом, то эта барышня, конечно, спустилась со своего шестого этажа дома напротив и, как была в стрингах, так и отдалась мне прям в редакции. Было жарко и немного неловко. Но коллеги удалились - у нас тогда все были очень чуткие и воспитанные. Но я, кстати, совсем не был этим обстоятельством удивлен, принял, как должное. Потому что популярность - это такая удивительная функция, что прям вообще ее не чувствуешь, если не жмет. Эх, где они теперь колобродят, все эти наши функции. Очень надеюсь, что все у них хорошо.